Международная служба знакомств иды файберг

Иные измерения. Книга рассказов - Владимир Файнберг

МЕЖДУНАРОДНАЯ СЛУЖБА ЗНАКОМСТВ ИДЫ ФАЙБЕРГ. СОЗДАНИЕ СЕМЬИ В ИЗРАИЛЕ И ЗАГРАНИЦЕЙ. ЛЕТНИЙ СТАЖ. По уточненным данным, службы правопорядка обнаружили у «Мы живем в период острого кризиса международного порядка, и не .. Виктор Файнберг присоединился к «цепной» голодовке в поддержку Олега Сенцова с представителями собственного вида, а другие виды могут убивать ради еды. Все виды сантехнических работ. адвокат и нотариус Марк Файберг . Евгений г. кирьят-хаим Хайфа International Wing Chun Organization.

Расскажи про нашу историю в январе! Что думают об этом те, кто верит в Бога? Я с укоризной посмотрел на мать. Лишь крохотный крестик взблескивал в петличке его пиджака. Я-то уже не раз бывал у. Не в церкви, дома. Прихода ему не давали. Был знаком с его милой, отнюдь не похожей на классическую попадью женой Наташей — музыкантшей. А вот отец Леонид нашёл время посетить меня в первый и, похоже, в последний.

У меня были на него свои виды. О многом нужно было успеть поговорить. Досадуя на мать, я вынужден был тратить время на рассказ о том, что случилось несколько месяцев назад, зимой. Он слушал с несколько иронической улыбкой. Она себя неважно чувствовала. У неё была эмфизема лёгких. Давно ей пора было бросать работу, уходить на пенсию.

Но она все тянула лямку врача в детской поликлинике. А я, как ни старался, почти ничего не мог заработать. Вышли Потаповским переулком к Чистопрудному бульвару, потихоньку пошли вдоль него заметённым снежком тротуаром в сторону метро. Мы были совершенно одни в этом холодном мире. И в этот момент я заметил впереди себя на снегу какой-то красноватый прямоугольник. За ним другой, третий… Ни впереди, ни сзади нас никого не. Я посмотрел наверх, на один из домов, возвышавшихся справа.

Он был без балконов, все окна закрыты. Я стал подбирать на тротуаре красные десятки. Неровной цепочкой они тянулись вдаль. Словно кто-то специально их так разложил. Всего оказалось семнадцать десяток.

Довольно большая сумма по тем временам. Она огляделась, посмотрела на дом, на небо, откуда шёл снег. Выслушав мой рассказ, отец Леонид снова улыбнулся. Где-то в доме произошла ссора. Кто-то распахнул форточку или окно, вышвырнул деньги, затем захлопнул.

А десятки разлетелись, упали к вашим ногам. У Бога, Богородицы и всех святых есть дела поважнее. Я вообще не верю в чудеса подобного рода. И вам не советую. Чем он мне особенно нравился — отсутствием всякой мути. Потом, когда мама легла спать и мы получили возможность поговорить по душам, я всё время с горечью думал о том, что вот как бывает — едва успеешь обрести друга и вынужден терять его: Отцу Леониду за участие в диссидентском движении, за помощь заключённым и ссыльным не давали прихода.

В своей квартире он тайно служил литургию под иконостасом, крестил, исповедовал и причащал. И вот, как только выяснилось, что Наташа беременна, они решились эмигрировать, уехать, пока дело не кончилось арестом.

Их выпускали с презрительной поспешностью, даже документы были уже оформлены. До отъезда оставалось дней пять или шесть. Отец Леонид сказал, что многие друзья их осуждают. Чем и поделился со мной в тот вечер. Что ждёт нашего будущего ребёнка? Не могу допустить, чтобы он хоть один миг дышал воздухом несвободы. А там, во Франции, под Парижем, мне обещан приход Русской зарубежной церкви.

Ему оставалось купить уже заказанные билеты на самолёт. А ещё через день, апрельским утром, когда Москва, умеющая, несмотря на все несчастья, становиться в эту пору неповторимо прекрасной, он вдруг позвонил, хотя мы вроде бы простились навсегда; попросил приехать к нему как можно скорее. Я понимал, что по пустякам он меня дёргать не стал. Они жили в одном из старомосковских домов у Никитских Ворот, и мне стало жаль, что больше у меня не будет повода войти в это просторное парадное, подняться по деревянной лестнице с узорчатыми перилами, крутануть ручку ещё дореволюционного звонка.

Обычно улыбчивая, радушная, она в этот раз поразила меня строгостью, какой-то ожесточённостью. Он там, в спальне, — она проводила меня к комнате, в которой я раньше никогда не.

Оставалось предположить, что отец Леонид внезапно и так некстати заболел перед самым отъездом.

Служба знакомств Иды Файберг

Но нет, он был, по крайней мере на вид, вполне здоров. Хотя белки глаз красные, как у человека, не спавшего ночь. Я почувствовал себя крайне неловко. Отец Леонид шагнул к находящейся между окном и кроватью тумбочке, перекрестился, дрогнувшими руками взял стоящую там довольно большую икону в серебряном окладе. Под глазами медленно, но непрерывно набегали две большие слезы… Мы с отцом Леонидом с ужасом посмотрели друг на друга.

Сердце Некоторые говорят о себе — у меня сердце здоровое, другие — у меня сердце шалит. А многие почти не помнят о том, что у них имеется сердце.

Работает, словно его и. И уж совсем редко кто задумывается, а как это оно там, в груди неустанно, без единой секунды отдыха, днём и ночью стучит и стучит. Можно отдавать приказания своим рукам, ногам.

По своей воле открывать и закрывать глаза, морщить нос… Сердцу, как говорит пословица, не прикажешь. Оно само по. Кровь по аортам и венам проходит сквозь сердечные клапаны, желудочки и предсердия. Сердечная мышца сокращается, как насос, гонит кровь по всему организму. Об этом написано в любом учебнике для медучилищ.

  • Логика, правозащита, поэзия

Но вот что я вам расскажу. И море было серым. За лето море устало от сотен тысяч баламутящих воду купающихся людей, детского визга, суеты прогулочных катеров, яхт, водных велосипедов, пассажирских лайнеров. У моря не осталось сил ни на что, даже на зыбь. Оно лишь мерно вздыхало, приподнимаясь и опадая. И в лодке был. С рассвета бороздил морскую ниву, отпускал с большой металлической катушки самодур — леску со свинцовым грузилом и двенадцатью крючками, скрытыми разноцветными пёрышками на разные глубины, пытался нащупать косяк хоть какой-нибудь рыбы.

Улов обычно покупали на берегу рыночные торговки. Вырученных денег хватало, чтобы оплатить день-другой проживания в самом дешёвом номере гостиницы и на еду.

И снова я должен был браться за весла. Итак, клёва не. С рассвета поймалось лишь несколько ставридок, таких мелких, что я сразу выкинул их за борт. Наступил полдень, время полного бесклевья. Пора было, что называется, сматывать удочки.

Напоследок я ещё раз поддёрнул леску, косо ушедшую примерно на восьмидесятиметровую глубину, и начал наматывать её на катушку. Как назло, зацепился за что-то. Стал дёргать леску под разными углами — влево, вправо. Словно зацепился за подводную лодку. Жалко было обрезать лесу. Порой часами мастеришь самодур — тщательно привязываешь двенадцать разноцветных пёрышек к двенадцати крючкам, каждый на отдельном поводке… Я вынул нож.

Пытаться разорвать толстую леску руками — значит порезать ладони до крови. Но тут леска дёрнулась. Да так, что я едва успел ухватить её. Дело происходило на Чёрном море. Я испугался, что меня утащит за погранзону, и чуть не час боролся с неведомой силой, отвоёвывая у неё леску сантиметр за сантиметром. С одной стороны, я понимал, что влип в непонятную, опасную передрягу — чего доброго в конце концов окажусь у берегов Турции; с другой — вспыхнул азарт увидеть, кто же это так мощно тянет.

Ни одна из известных мне черноморских рыбин не могла сделать ничего подобного. Но дельфины обычно резвятся близ поверхности. Порой натяжение лески ослабевало, она обвисала, и я судорожно выбирал её, швырял в лодку, думал, что всё кончилось, сорвалось. Но леса снова туго натягивалась, и лодку влекло неведомо. Или за утопленника, которого в толще воды носит течение? Бросился в глаза её благородный зеленовато-серый, как бы фосфоресцирующий цвет. Часть самодура вместе с грузилом скрывалась в её низко расположенной пасти.

Остальные крючки с пёрышками впились в морду. Вот почему удалось подтянуть её к поверхности. Теперь, пока она тихо шевелила своими плавниками, я должен был мгновенно принять решение: Или неизвестно как перевалить опасную добычу к себе в лодку. Иначе кто поверит, что мне в Чёрном море попалась такая редкость? Я решительно сдвинулся по скамье к самому борту, так что лодка от моей тяжести накренилась боком в сторону акулы, сунул обе руки в ледяную воду под рыбину, нечеловеческим усилием перевалил её в лодку.

В этот момент моё судёнышко могло запросто перевернуться, я мог вывалиться в море, запутаться в леске и вместе с акулой пойти на дно.

Логика, правозащита, поэзия

К счастью, подобные мысли приходят в голову после того, как ты совершил что-то опасное. Или не приходят вовсе, ибо им уже не к кому приходить. Так или иначе мы с акулой потихоньку-полегоньку дошли на вёслах до берега, до лодочного причала. По пути акула начала было бунтовать, попыталась измочалить лодку в щепки, и поэтому мне пришлось вытащить весло из уключины и нанести ей удар в морду.

Я был убеждён, что серо-зелёная красавица случайно заплыла сюда из Средиземного моря через Дарданеллы и Босфор. Рыбаки, как обычно околачивавшиеся на причале, помогли вытащить добычу. Объяснили, что этот вид акулы называется катран. Образцы гораздо меньшего размера иногда попадаются в сети. Однако такого крупного экземпляра никто из них никогда не.

Один из рыбаков тотчас предложил продать ему за хорошие деньги акулью печень, так как, по слухам, жир, вытопленный из неё, — лучшее средство от чахотки и рака. Я, конечно же, не соблазнился. Хотя рыночные торговки прождали меня напрасно и давно ушли и я не заработал ни на оплату номера в гостинице, ни на обед. Я сбегал к ближайшему телефону-автомату и позвонил своему другу, хозяину лодки, капитану первого ранга в отставке Георгию Павловичу Павлову.

Минут через двадцать он подъехал к причалу на такси, да ещё догадался привезти с собой плотный мешок для хранения зимней одежды, куда мы и засунули акулу вниз головой.

Хвост её торчал наружу. Когда мы поехали, акула очнулась. Сбила хвостом фуражку с головы таксиста. Досталось и нам с Георгием Павловичем. Домик, где он жил с женой и взрослой дочерью, стоял во дворе за каменной оградой в двух шагах от управления порта. В этом дворе Георгий Павлович немедленно приступил с помощью топора к разделке акульей туши. Жене и дочери велел тем временем соорудить костёр и подвесить над ним чан, полный воды, сдобренной солью, перцем, лавровым листом и прочими пряностями.

Меня же, видя, что на мне лица нет от усталости, за ненадобностью отправили спать в тихую комнатку, затенённую шторами. У меня ещё хватило сил стянуть с себя просоленную брезентовую робу и умыться.

После дня, проведённого на море, в двадцать пять лет спишь, как молодой бог! В дом вносили миски с отварной акулятиной. Но прежде чем усадить за стол, Георгий Павлович подвёл меня к подоконнику. Там между горшков с геранями стояло блюдечко. Оно было наполнено водой, и в этой воде мерно сокращался округлый кусочек мяса. Акулье мясо оказалось деревянистым, невкусным, несмотря на все ухищрения хозяек. Ночью я несколько раз подходил к подоконнику, зажигал спички. Оно билось, без крови, без вен, без аорт.

Таинственно выполняло потерявшую смысл работу. И этого смысла лишил его. Сердце акулы билось ещё сутки! Чем дольше сжимался и разжимался этот трогательно маленький кусочек жизни, тем больше охватывало меня запоздалое чувство вины. Он опустил руку с постели, попытался нашарить на ковре письмо с прихваченной скрепкой групповой фотографией.

Очевидно, нужно повернуться на бок, ниже опустить руку. Но для этого требовалось лишнее усилие. Над изголовьем горел не погашенный с ночи свет.

Вчера он перенёс письмо из рабочего кабинета в спальню, чтобы ещё раз поглядеть на фотографию. Если бы не она, аппаратчики не передали бы письмо секретарю и тот не положил бы его в особую папку.

Письмо, как это принято, было вынуто из конверта, следовательно, без обратного адреса. В любом случае конверт наверняка остался в отделе писем. Он всё-таки заставил себя повернуться к краю постели, опустил руку, нашарил письмо на ковре. Снова улёгся на спину. Голова не то чтобы кружилась, но какая-то дурнота опять расходилась по всему телу.

Иные измерения. Книга рассказов

Последнее время он стал замечать, что каждое усилие даётся не без труда, стал ловить себя на том, что заранее рассчитывает каждый шаг, каждое движение… Вспомнилось, как в прошлом мае он, одинокий старик, пригласил сюда на маёвку Климентия, Никиту, Лазаря и Лаврентия.

Предложил вызвать из дома дежурного врача. Что он заметил, непонятно. Пришлось послать их со всеми их заботами матом. Но никогда не забыть, как переглянулись они, словно стервятники, почуявшие падаль.

И об этом им тоже доложат. Все врачи каждый раз дают им сведения… Лучше не вызывать никаких лекарей. Семейное фото оказалось в чужих руках, черт знает у. Погибшая от пули жена Надя Аллилуева. Дети — Светлана и Васька, ещё маленькие. Брат первой жены, Коте, Алёша Сванидзе. Расстрелян в м году. Сын от неё — Яшка. Опозорил отца, Верховного главнокомандующего: Сгрудились, как куры вокруг петуха.

Ещё матери тут не хватает для полного комплекта. Мать тогда была жива. Сидела у себя в Грузии, в Гори, безвыездно. Присылала посылки в Кремль.

Он её к себе не приглашал и сам к ней не ездил. Почувствовал нелюбовь к матери, презрение к ней, с тех пор как, будучи мальчиком, однажды ночью проснулся от скрипа кровати. Показалось, что пьяный отец душит, убивает мать, навалясь на неё, и та как-то странно квохчет. Вскочил, кинулся на помощь. Те тоже вскочили голые, потные.

Потом отец долго драл его широким ремнём по заднице. Уехать от них в Тбилиси, учиться на попа в духовной семинарии было счастьем.

КИНУЛ 2 АНКЕТЫ В ПАБЛИКИ ЗНАКОМСТВ - Веб-Эксперимент

Был очередной скандал… Скандально начиналось и это письмо, нагло написанное не на пишущей машинке, а от руки. Я читал, что Вы работаете по ночам. Много раз этой зимой ночью ходил вокруг Кремля, надеялся, что Вы, пусть и с охраной, выйдете прогуляться за его стены, и можно будет сказать Вам что-то важное. Но Вы не выходите.

Мне даже не удалось увидеть свет ни в одном из окон кремлёвских дворцов. Пересылаю фотографию, которая по праву принадлежит Вам. Её задолго до войны подарила маме Ваша жена. Она никакой не вредитель, не убийца, как пишут сейчас во всех газетах. По-моему, позор — допускать в отношении себя такую лесть. С тех пор прошла война, послевоенные годы, а лесть продолжает растекаться по всем газетам и журналам, по радио. Вы же неглупый человек.

Неужели Вам на самом деле приятно? Или так сознательно поддерживается Ваш авторитет? Но это приводит к обратному результату, к карикатуре. Сталин откинул одеяло, поднялся, отдёрнул на окне тяжёлую штору. Стенные часы показывали начало второго. За окном кунцевской дачи уже начинал смеркаться серый февральский день. За спиной тихо приотворилась дверь.

Всунулась повязанная белым платком голова встревоженной стряпухи. Сталин молча прошёл к застеклённому книжному шкафу, где помещалась часть его личной библиотеки. Раскрыл обе дверцы, оглядел полки, тесно уставленные дарёными книгами.

Выдернул из плотного ряда книгу в сером матерчатом переплёте, на котором красными, торжественными буквами было выведено: На глянцевитой бумаге стихи народных сказителей, акынов перемежались цветными фотографиями ковров, где были вытканы изображения товарища Сталина.

Толстым, негнущимся пальцем перевернул скользкую страницу, прочёл: На дубу высоком, На дубу зелёном Два сокола сидели. Один сокол — Ленин, Другой сокол — Сталин. Рядом на полях его же рукой было написано: Чтобы подойти к тумбочке с лекарствами, нужно было обойти стол, за которым он принимал пищу.

Стол можно обойти справа, можно и слева. Справа получалось дальше на шаг или полтора. Он подумал об этом, запихивая книгу обратно в шкаф. Подумал и о том, что пора одеваться. У постели поблёскивали новые шевровые сапоги. И он пожалел о старых, разношенных, со стёртыми каблуками и подошвами.

Так и не добравшись до лекарства, сидел на постели, одевался рядом с измятым письмом. Наверняка не оставил обратного адреса на конверте… Лесть, даже самая грубая, необходима.

Необходимо, чтобы этот народ имел объект поклонения вместо бога. Поймёт, когда совсем скоро отправится эшелонами вместе со своей мамой, всей суетливой еврейской нацией, путающейся вроде Троцкого в ногах у истории, навсегда уберётся подальше отсюда, на Дальний Восток… Нечего разгуливать вокруг Кремля!

Он подсел к столу, где на скатерти рядом с графином воды лежала положенная вчера секретарём папка самых неотложных дел. Отыскал в ней секретное постановление Политбюро о высылке евреев и вывел в верхнем углу первой страницы: Теперь нужно было встать, чтобы пойти за лекарством. До его смерти оставалось ещё пять дней. Суд На протяжении полувека эта история зачем-то всплывает в сознании. Время от времени словно одёргивает меня, заставляет вспомнить.

Малиново-красное солнце с ярко-голубого неба освещает стены домов, утренних прохожих. Если не опускать взгляда, не видеть тротуары, покрытые снегом, не чувствовать лютого январского мороза, можно подумать, что наступил апрель.

Кажется, ноздрей коснулся неповторимый запах ранней московской весны. Иду по Неглинке в чёрном пальто, кепке. Куда и зачем — не помню. Зато хорошо помню, как от мороза деревенеют уши, коченеют ноги в ботинках.

Непонятная сила вдруг заставляет свернуть с пути, примкнуть к небольшой группе толпящихся поблизости от нотного магазина замёрзших людей, увязаться за ними на заседание районного суда.

Случайные люди, преимущественно старики и старухи, сползлись сюда не столько погреться, сколько в ожидании дармового развлечения. Он сидит у стены за решёткой на позорной скамейке, тщедушный человек в потёртом костюме, со сбившимся набок галстуком, дрожащей рукой поправляет очки на лице. У клетки скучает милиционер.

Вы признаете себя виновным? В том, что люблю дочь, свою Машеньку? Что прописал на своей площади жену, а теперь, пока уезжал на два месяца в командировку на Север, она завела себе хахаля, и они хотят отнять комнату в коммунальной квартире?

Как приедет, сажает меня на плечи, носится по комнате.

МЕЖДУНАРОДНАЯ СЛУЖБА ЗНАКОМСТВ ИДЫ ФАЙБЕРГ

Или придётся откладывать и назначать медицинскую экспертизу? Кто-то из стариков аплодирует. Расскажи, Машенька, мне и народным заседателям. Выламывая себе пальцы рук, тщедушный подсудимый от бессилия и ужаса стал ещё меньше.

Почему-то этот русский Сергей Иванович Михайлов на глазах становится похож на замученного еврея, каких я видел в кинохронике о нацистских лагерях смерти. Неужели не ясно, что затеяла эта тварь?! Милиционер выпихивает меня вон.

Последнее, что, обернувшись, вижу — затравленный, устремлённый прямо в душу взгляд. В полутьме кладовки искал среди старых, потрёпанных папок. Наконец нашёл, перенёс в комнату, на столе развязал тесёмки. В конверте оказались письма с подчёркнутыми моей рукой строчками. Нужно было отвечать на письма радиослушателей, такой был порядок. Судя по тому, что письма остались у меня, я на них не.

Да и что можно было ответить? Наш начальник ни к кому не вежлив. Трагические судебные фарсы и их постоянная угроза вместе с административно-идеологическим давлением затормозили это движение. А ежегодные встречи московских либералов 5 декабря в 6 часов вечера у памятника Пушкину вошли в традицию движения.

Люди стоят молча без шапок, выражая этим свою солидарность с жертвами репрессий. Прежде стояли пять минут, но потом из осторожности этот срок был сокращен до одной минуты. Власти, прекрасно зная, что ничего другого не произойдет, не могут понять, что достаточно ограничиться наблюдением со стороны одного-двух милиционеров. Нет, к месту митинга прибывают десятки милицейских машин и кагэбисты в штатском и не штатском образуют толпу более густую и многочисленную, чем почти незаметная группа демонстрантов, как будто демонстрируют именно кагэбисты.

Что ж, этого права на свою демонстрацию, а не на разгон других демонстрантов, конечно, нельзя отнять и у кагэбистов. Но чтобы эта их демонстрация стала осмысленной, они должны хотя бы раз публично объявить, чего они добиваются.

Полнолуние В стекле зеркал каменеют лица, В холодной луже, как труп, луна; В такую ночь никому не спится, Ведь полнолунье — не время сна! Синеют лица, мелькают платья, Супруги молча ползут в объятья, К невестам тянутся женихи, Друг другу губы несут заразу, И всюду, всюду блестит луна И без конца повторяют фразу: Какой-то дурень одну и ту же Мильонный раз теребит струну О, как хотел бы я видеть в луже Не отраженье — саму луну!

Она смотрела в твоё оконце, Ты выбегала на резкий свист; Она была нам нужней, чем солнце, Нас было двое; был каждый чист; Я был в беспамятстве. Я жизнь и волю вложил в игру. Пчела, ужалив, теряет жало И умирает Вскоре после своей эмиграции в м году Александр Сергеевич Есенин-Вольпин участвовал в серии передач о международной солидарности ученых. Вел эту серию наш обозреватель Виктор Лавров. Советская партверхушка и КГБ готовят расправу над еще одним советским ученым - астробиологом Кронидом Аркадьевичем Любарским.

В начале текущего года КГБ начал компанию широких обысков, облав, арестов и судов над людьми, связанных с движением за гражданские и демократические права человека в СССР. В середине января волна обысков и арестов прокатилась по Украине, Москве, Ленинграду, Вильнюсу и многим другим городам. В прошлой передаче мы передали первую часть интервью с известным борцом за гражданские права человека, математиком Есениным-Вольпиным.

Есенин-Вольпин рассказал о том, как 15 января КГБ произвел обыск на квартире у астробиолога Кронида Любарского в научном поселке Черноголовка под Москвой. Крониду Любарскому 37 лет, он опубликовал более 50 работ по исследованию планет. Известен Любарский и своими переводами иностранных научных книг по астрономии. Несмотря на тяжелое физическое состояние Кронида Любарского, КГБ держит его уже 9-й месяц в заключении.

Как стало известно, 8-месячное следствие над Кронидом Любарским закончено, над Любарским готовится судилище. Готовится так же расправа над многими другими людьми, которых КГБ арестовало в первой половине текущего года. Вот что об этом говорит Есенин-Вольпин во второй части интервью. Эти аресты последовали за попыткой организовать комитет в защиту ранее арестованной жены Святослава Караванского Нины Строкаты.

Суд произошел в Одессе, о нем нам известно недостаточно. Была попытка организовать комитет в ее защиту, а за этим началась широкая волна арестов. Это следствие над украинцами тоже не закончено? У меня нет точных сведений. Кажется, уже какие-то процессы.

Причем, слышал я, что наказания были слишком суровые, но подробностей. Кажется, еще не было суда над Черноволом, Дзюбой, Светличным и другими.

Это даже видно из того, что Плющ до сих пор находится на экспертизе. Вполне естественно, что 9 месяцев, то есть до середины октября будет тянуться следствие. Так что в октябре или ноябре можно ожидать целого каскада, целой серии политических процессов, закрытых или открытых.

В октябре будет, в ноябре или в декабре - это сказать трудно, сроки судов не всегда четко выдерживаются. Строго говоря, пребывание под стражей до осуждения может продолжаться не более 9 месяцев.

Будет ли один процесс большой или много маленьких - это сказать трудно, как они решат. Но действительно надо ждать, что вскоре много лиц предстанут перед судами.

В том числе и Любарский. Потому что следствие закончено, и адвокат назначен. Да, предполагаю, что адвокат назначен. Как вы, Александр Сергеевич, рассматриваете такую реакцию КГБ над этим в общем-то вполне законным периодическим изданием? Издание действительно совершенно законное. Следовало бы, чтобы сведения об арестах и процессах, вызывающих общественный интерес, публиковались просто в официальных юридических советских журналах, но этого.

Конечно, такое издание законно, но, тем не менее, оно ставит КГБ в затруднительное положение, и поэтому естественно, что КГБ будет стараться препятствовать. Вполне возможно, что в разных городах страны ведутся разные уголовные дела разного масштаба. Следить за ними все-таки стоит.

Безусловно, это факты, которые редакция старается передавать настолько точно, насколько это доступно журналу. Ошибки, которые иногда случаются, скажем, ошибки в датах, неточности в именах, такие же точно, которые встречаются в советских и западных газетах.

Обвинение в клевете, то есть в распространении заведомой лжи явно необоснованные. Кроме того, важнейшие ошибки все-таки исправляются в следующих номерах.

Может быть, Александр Сергеевич, вы бы хотели сделать свое личное заявление по поводу ареста и следствия над Любарским?

Я считаю, что это один из очень опасных процессов в советском обществе. Был бы очень рад, если бы на Западе ученые и писатели, интересующиеся положением инакомыслящих в Советском Союзе и преследованиями инакомыслящих, высказали свой протест по поводу происходящего суда и потребовали полной гласности процесса и соблюдения всех законов, как процессуальных, так и материальных. Необходимо, чтобы материальные законы применялись в точном соответствии с их формулировками. Поэтому я призываю деятелей культуры, озабоченных расправами над инакомыслящими в Советском Союзе, потребовать гласности и законности в ходе процесса.

Было бы желательно, чтобы многие из них посетили Советский Союз для ознакомления на месте с обстоятельствами этих процессов. Александр Сергеевич, над Любарским готовится суд, следствие закончено. Какие возможные последствия, возможный приговор над Кронидом Любарским?

Максимальное наказание - 7 лет лишения свободы, плюс 5 лет ссылки, то есть то же самое, что у Владимира Буковского. Кстати, за этим длинным сроком следует еще 8 лет сохранения судимости, что на практике может повлечь запрещение права проживания в Москве, Ленинграде и других городах.

Так что 20 лет тяжких правовых ограничений в отношении Любарского и других арестованных. Такая же участь угрожает Петру Якиру, Виктору Красину и. При общественных выступлениях на процессах над инакомыслящими гласность имеет очень серьезное значение. Известно, что довольно широкая гласность, которая была на процессах Синявского и Даниэля, а затем Гинзбурга и Галанскова, привела к тому, что Марченко, арестованный летом года, вообще не был обвинен по 70 статье и отделался сравнительно мягким наказанием.

К сожалению, потом требования гласности ослабли, суд над Караванской был освещен очень слабо, и за этим последовали многочисленные аресты на Украине.

Быть может, если бы арест Любарского привлек достаточно сильное внимание в январе-феврале этого года, быть может, в этом случае власти не решились бы арестовать Якира, Красина и. Готовящаяся волна процессов над инакомыслящими как на Украине, так и в Москве и других городах, должна столкнуться с протестами и с волной требования гласности. Да, надо добиваться того, чтобы это было.

Протесты, конечно, нужны, но одних протестов недостаточно. Надо, чтобы деятели культуры требовали, не только протестовали, но и требовали соблюдения гласности и законности. Почему хотят замолчать, если они правы, если эти люди действительно законно арестованы, то что же бояться?

У вас есть некая верная мысль, но это сложный вопрос. Необходима гласность для того, чтобы проверить, так или не так обстоит. Есенин-Вольпин в беседе с Виктором Лавровым. Нью-йоркская студия Свободы, октябрь го года. Недавно иностранные корреспонденты сообщили из Москвы, что нависла угроза ареста над членом инициативной группы, известным поэтом-переводчиком Анатолием Якобсоном. Еще раньше, 3 января, арестовали Ирину Белогородскую, а 17 января Виктора Хаустова.

Мужу Белогородской на допросе заявили, что у органов ГБ имеются санкции прокурора на арест около 30 человек. И хотя этих людей не арестовывают, они оказались как бы в положении заложников. Мне хочется попросить вас, Александр Сергеевич, как знатока советского права и эксперта Комитета прав человека, прокомментировать эти события.

Ну что ж, действительно, если это так, действия властей напоминают применение института заложников. Потому что заложниками не всегда называют только тех, кто уже противоправно физически помещен в закрытое помещение, понятие заложника гораздо шире. Например, когда советские граждане выезжают за границу, власти нередко говорят: Этих близких часто называют заложниками. Таким образом органы ГБ угрожают произвольными мерами лицам, необязательно причастных к интересующим эти органы событиям, с целью повлиять на участников и на ход этих событий, а это и есть заложничество в полном смысле этого слова.

В оправдание этой меры власти намекают на наличие прокурорских санкций на арест нескольких десятков инакомыслящих, которых они пока оставляют на свободе. Последнее могло бы показаться даже гуманным, если бы можно было серьезным образом считать, что речь идет о законно выданных санкций. Что касается обоснованности санкции на аресты, то Ирина Белогородская и Виктор Хаустов арестованы властями не впервые, и как раз их предыдущие дела содержат поучительные иллюстрации того, что нельзя доверять прокурорскому авторитету при оценке законности тех или иных решений прокуратуры.

Я напоминаю, что Виктор Хаустов был арестован 22 января года за участие в демонстрации в защиту Галанскова, Лашковой и других, арестованных за несколько дней до. За естественное и незначительное сопротивление задержавшим ему лицам в штатском, не имевших даже повязок дружинников, Хаустов был осужден на три года лишения свободы. Ирина Белогородская была арестована 8 августа года за попытку распространения письма в защиту арестованного писателя Анатолия Марченко и была осуждена на год лишения свободы.

К сожалению, сейчас каждому из них угрожает семилетнее лишение свободы. Я хочу вспомнить два момента в рассмотрении их дел, ясно показывающих характер действий прокуратуры.

Сам Хаустов, к сожалению, в соответствии с советскими законами, находился в это время в тюрьме и не мог попасть в суд на рассмотрение своего дела. Защита опровергла обвинение в сопротивлении властям, так как ничто не обязывало Хаустова рассматривать упомянутых штатских лиц в качестве представителей власти. Прокурор игнорировал доводы защиты и предложил оставить приговор суда в силе. Судьи удалились на совещание. Публика, среди которой находился и я, обступила прокурора с вопросами.

Как видите, речь идет не о праве, а о психологии подчинения. И это был не просто житейский совет опытного человека, а слова прокурора, выигрывающего дело в Верховном суде. Ирина Белогородская обвинялась в попытке распространения клеветнических, то есть заведомо ложных измышлений, в связи с тем, что в упомянутом письме предыдущий приговор по делу Марченко назывался незаконным.

Довод прокурора состоял в том, что Белогородской было известно о вступлении этого приговора в законную силу, таким образом, по мнению прокурора, Белогородская знала о законности этого приговора, который, тем не менее, в этом письме назывался незаконным.

Это очень низкий юридический уровень обвинения. Не знать разницы между законностью приговора и вступлением его в законную силу не может ни один юрист.

Адвокат совершенно резонно возразил, что он и его коллеги по профессии постоянно называют незаконными вступившие в силу приговоры и что это не может быть какой-либо привилегией адвокатов. Суд игнорировал это прекрасно обоснованное возражение, очевидно, сознательно и сам вынес незаконный приговор, который впоследствии вступил в законную силу. Ничто не свидетельствует о большей обоснованности арестов Белогородской и Хаустова по сравнению с предыдущими случаями, как и обоснованности санкций, применением которых угрожают органы ГБ, в частности, Анатолию Якобсону.

Вы, конечно, знаете, что в начале прошлого года был арестован ваш коллега киевский математик Леонид Плющ, член инициативной группы по защите прав человека в СССР. В декабре эксперты Института имени Сербского признали его невменяемым, поставлен диагноз с упоминанием идей реформаторства.

А недавно киевский суд в закрытом заседании вынес определение поместить Леонида Плюща на принудительное лечение в психо-тюрьму. Как это выглядит, на ваш взгляд, с юридической стороны? Прежде всего, поскольку этот суд происходил на Украине, то проведение в этом случае закрытого заседания суда является особо грубым нарушением процессуального закона, так как согласно статье УПК Украинской ССР рассмотрение дел о применении принудительного лечения производится в открытом судебном заседании.

Это особенность процессуального закона Украинской ССР. Впрочем, в некоторых других советских республиках, включая РСФСР, УПК практически в том же порядке распространяет на производство этих дел принцип судебной гласности. На Украине кроме того принципу гласности УПК придают особое значение, так как согласно статьям инарушение гласности судебного разбирательства является основанием для отмена приговора в кассационной инстанции.

Именно это вызывающие нарушение принципа гласности кажется мне особо тревожным признаком последних репрессий. Гласность все-таки сдерживает карающие органы. Прекращение гласности может легко оказаться роковым шагом, ведущим к неограниченному росту судебного произвола. Это весьма серьезная опасность, влекущая за собой укоренение упомянутой психологии подчинения, требующей, независимо от законов, от каждого, кто чувствует, что он что-то сделал, идти туда, куда ему настойчивым голосом предлагает следовать ничем, кроме этой настойчивости, не подтверждающий своей власти незнакомец.

Дело Плюща должно быть пересмотрено. Что же касается поставленного психиатрического диагноза с упоминанием идей реформаторства, то это, к сожалению, не новость, и случай Плюща только лишний раз подтверждает справедливость обращений Владимира Буковского и других к международным психиатрическим ассоциациям с рекомендацией тщательного изучения советской судебной психиатрии.

Злоупотребление процедурой заочного, как в случае Плюща, судебно-психиатрического разбирательства, при полном отсутствии гарантий прав пациентов спецпсихбольниц создает для каждого инакомыслящего опасность неограниченно долгой и суровой изоляции. Вот еще один вопрос: Как вы относитесь к этому ходатайству? Нельзя же считать, что люди, которых власти продолжают держать в заточении, в том числе Плющ, меньше заслуживают свободы перемещения, чем те, кто уже покинул Советский Союз.

Эта возможность должна быть предоставлена всем узникам, арестованным в связи с их убеждениями. У сожалению, несмотря на некоторый прогресс в деле разрешения эмиграции, Советский Союз переживает в этом вопросе переходный период и поэтому сейчас пока трудно ожидать со стороны властей особой последовательности в вопросе выбора мер, применяемых к инакомыслящим.

Но именно сейчас было бы вполне уместно приступить к выработке международной конвенции по соблюдению права каждого человека на поиск убежища от преследований в других странах.

Это право признается 14 статьей всеобщей декларации прав человека. В предыдущие годы не удалось отобразить это право в международных пактах о правах человека, но сейчас пришло время, когда пора начать восполнять такие пробелы. Репрессии не замедлили продолжиться. Вероятно, наиболее драматическим ударом для правозащитного движения стало признание своей вины — на следствии и затем публично — Петром Якиром и Виктором Красиным.

В чем была причина их покаяния? Сентябрь го, программу из Нью-Йорка ведет Владимир Юрасов. Он сейчас преподает в американском Бостонском университете и живет в Бостоне. Я вчера звонил ему и просил его высказать, что он думает о случае с Петром Якиром и Красиным. К сожалению, он приехать к нам не может, и мы договорились, что я позвоню ему сегодня по телефону, и он ответит на мои вопросы.